Наша новая рубрика «Творчество Леонида Невзорова» продолжает звучать на страницах сайта — и сегодня мы с радостью делимся с вами вторым рассказом из знаменитой книги нашего земляка Леонида Ивановича Невзорова «Зовущие родники».
Эти строки — не просто воспоминания. Это голос родной земли, отголосок трудовых будней и подвигов простых людей, чьи имена, возможно, не вошли в учебники, но навсегда остались в сердце края.
Каждое слово Леонида Ивановича — как капля из живого родника: чистое, тёплое, наполняющее душу смыслом и благодарностью.
Не пропустите новый рассказ — «Почтовик» про Любовь Ивановну Грибанову!
Любовь Ивановна Грибанова всю сознательную жизнь отдала почте. Родом она из Кургомени, из Демидихи. Рядом речка Ундыш. Каменистое дно, прозрачная вода. Туда, вспоминает, бегали купаться голышом. За рекой Погост. Место называлось Чугаево. Любопытно, что совсем малышкой ее послали отнести бумаги. Были выборы в деревне. Бежать надо километров пять лесной дорогой. Она понимала одно: ей дали ценное поручение. Маленькая почтальонша.
1937 год. Семи лет родители увезли Любу из Кургомени. Сначала в Усть-Ваеньгу, а потом в Березник.
Отец, Иван Васильевич Чураков, занимал пост начальника «Заготсена». Ходил в погонах, в форме. Мать, Марфа Ивановна Чуракова (родила одиннадцать детей, из живых ныне одна Любовь Ивановна), работала у него сторожем. Сено надо охранять. Сенопункт находился на берегу Двины. Там же стояла небольшая будка для сторожей. Вместе с матерью Люба частенько здесь спала. Вдвоем ставили помчу, ходили ее проверять. Хорошо попадали лещи, сорога. Зимой находиться на пустом берегу страшновато. Однажды отсиживались почти сутки, боялись выглянуть. Прямо под окошком завыл волк.
И не ушел, пока не явились мужики и не прогнали его вилами. Видно, голод (а то было военное время) прижал его к людям.
Недалеко, на берегу же, стоял огороженный «Березниклаг» — тюрьма для заключенных.
Жену начальника звали Евой, она была еврейкой. Исключительно добрая женщина. Каким-то образом она приметила Любу, позвала ее:
— Хочешь подзаработать?
— Хочу.
Ева отдала ей белье в стирку. Девочка усердно постирала весь узел в озере. А после тут же, на огороде, высушила. Готовое отнесла назад. Хозяйка похвалила. Дала пакет с продуктами.
Потом часто обращалась к ней с разными просьбами. Расплачивалась щедро. Один раз даже подарила ей… помидор. Только по книжкам Люба знала про такой овощ.
Отец курил, а с махоркой туго. Люба взяла пустой спичечный коробок, пришла к Еве и сказала:
— Пожалуйста, дайте махорки для папы.
Целый коробок принесла отцу.
Раньше при должностях работали очень ответственные люди. Таким был родитель Любы Иван Васильевич. Любая директива сверху выполнялась четко, без запинок. Такой эпизод запомнился. В Пянде жила одна старушка, звали ее партизанкой (наверное, за какие-то заслуги в Гражданской войне). Она написала в Москву самому Ворошилову просьбу, мол, держит коз, а сено, по слабости здоровья, не может для них запасти.
И тот откликнулся, ответил партизанке. Письмо его попало Чуракову, отцу Любе, с распоряжением – обеспечить сеном старушку. Что он немедленно и сделал. Этот факт был занесен в ведомость бухгалтером организации Валентиной Чулковой.
Хоть начальником был Чураков, но с жильем не баловали. Его не дали в Березнике.
Семья жила в Чажестрово на съемной квартире. А потом при школе в маленькой комнатушке. Жило в ней девять человек. Свой хлевушок имели, скотину держали. В холодное время (и так теснота отчаянная) в комнатку еще заносили в корзинках козлят. Иначе погибнут. Люба трудилась без отдыха. Девочки бегут на улицу играть, а ей мать сует тряпку в руки.
Надо полы мыть (в войну мать работала в школе – называлась РКШ, рабоче-крестьянская – уборщицей). Да не просто смочить да высушить половицы, а вышаркать их добела с дресвой.
Наконец Чураковым выделили квартиру на Двинской.Площади хватало, но другая напасть. Весной Двинскую топило, забивало льдом. Спасались пожарным порядком. Выносили в лодки мебель. Туда же и коз. Без своего подворья такой семье не прожить.
1946 год. В шестнадцать лет Люба вступила во взрослую жизнь. От дома, от нужды оторвалась без сожаления, даже с радостью. Пристроилась в санитарную службу. Впервые там познакомилась с микроскопом.
Началась кочевая жизнь. Ей поручили разносить и раздавать по деревням хинин (малярией болели часто). А через два года выбралась в Вельск учиться на агротехника.
Через год получила документ. В Березник пришлось из Вельска идти пешком. Поздняя осень, пароходы по Ваге уже не ходили. Вдвоем шли, с Ольгой Петровой. Ночевали как придется. Одну ночь в стоге отсиделись, дрожали на морозе. В Шеговарах пустила в избу одна бабушка. Пожалела девушек. Да еще сшила им мешочки с лямками, чтоб удобней было вещи свои нести. И на дорогу дала по шанежке. Добрая старушка.
В Кице (оставалось тридцать километров) отец встретил на лошади, довез до Березника. Люба два дня лежала в постели, не могла встать на ноги. Так намозолила.
Работать агротехником направили в родную Кургомень. Два года отвела. Сама себе сказала: хватит. Отца подключила. Он же кургоменский, человек уважаемый, с должностью.
Поговорил насчет дочери с председателем «Зари» Григорием Согриным. Все уладили. Отпустили Любу.
1951 год. Вот тогда (дело случая) и нашла девушка свое настоящее призвание. В пятьдесят первом году поступила на почту. Ее определили в сопровождающие. На лошадях ездили, считай, по всему району. Коней меняли в Усть-Ваге, Наволоке, Ростовском, потом в Кургомени.
На дуге колокольчик брякает. Нигде нельзя задерживаться. Места лесные, груз ответственный. Один раз в Борок доставляли мешок с деньгами. С Шурой Кузнецовой едва в сани взвалили. Прятали под собой. Дорога безлюдная, редкие деревушки, лес и сугробы. А завьюжит, переметет дорогу. Лошади вязнут. Работай лопатой. До адресата никаких остановок.
За все время Люба не получила ни одного замечания. Однако начальство с ней не церемонилось. Два года посылали в самые глухие отделения на замену работников. Ни одного отказа.
1956 год. В этом году Люба вышла замуж за Владимира Грибанова. Стала семейной, и ее определили на постоянную работу в поселок (запань) Шидрово. Прибавьте еще пятьдесят шесть лет – столько прожила в Шидрово. Десять лет носила почту, двадцать пять была начальником отделения связи. Вышла на пенсию – еще шесть лет трудилась. Стаж – больше сорока лет. Заслуженный почтовик. Шесть грамот получила.
Первые годы вставала в шесть утра. Ей дали дополнительную нагрузку – обслуживать радиоточку. Три часа утром и столько же вечером. Заводила мотор, включала радио.
Большой репродуктор помещался на уличном столбе. На весь поселок гремела музыка, люди слушали московские новости. А жилье так и не сменила до старости. Одну половинку запанского домика выделили как начальнику, в другой помещалось почтовое отделение (оно и теперь там же). И не одна ее семья, а две жили в той половинке.
В прошлые годы служба была тяжелая. Сейчас машину к крыльцу подгонят – только грузи да выгружай. Никакой мороки. А раньше и дороги с ухабами стопорят, и Вага коварна (теперь-то мост с объездом, напрямую попадка). Едва встала по осени – бежит Люба за реку с чунками. Да еще на своротку надо. Там ждет ее почта из райцентра.
Не угадаешь, когда машина будет. На морозе торчишь, ногами стучишь. Иной раз на дорогу ляжешь, слушаешь, не идет ли транспорт. Летом лодка в ходу. Коса песчаная. По сыпучему песку таскаешься с посылками. С ними да с письмами, хоть и хлопотно, но не опасно. А вот деньги в мешках – это соблазн для чужаков. В мох прятала, а сверху что подешевле. Сразу все не унесешь к реке. Иногда по два-три раза завернешься. Ношу взяла, другую куда-либо за елку пихнет.
Однажды деньги только в рюкзак сунула, выходит мужик. Незнакомый. В худенькой курточке, брюки простые, рабочие. Спрашивает ее:
— Дорогу на Заостровье не укажешь?
— Это за рекой.
— А вы в ту сторону почту не повезете?
Не будешь врать. Не привыкла к этому Грибанова. В поселке выделяли ей машину. Ездила на ней по всему верховью – Чамово, Топса, Рочегда, Борок. Заостровье по пути.
— Через час отправимся.
— Будьте добры, возьмите меня.
— Не положено посторонних брать.
— Ради Бога!
— К кому ты в Заостровье-то?
— Да я не местный. Надо на Котлас.
— Ну ладно, садись в лодку.
Потом в кузов его посадили. Только хотели отъезжать, как Любови Ивановне позвонили из милиции:
— Не видали такого-то?
— В машину подсадили.
— Задержите под любым предлогом.
Тихонько сообщила о тревожном звонке шоферу. Он нашел предлог:
— Любовь Ивановна, надо мне на заправку. А то горючки не хватит. Обождите немного.
— Давай скорее.
А сама подмигнула, мол, не спеши. Незнакомца зазвала к себе на чашку чая. Вскоре участковый появился, увели его. Оказался какой-то беглый.
Всегда дорожила своей репутацией. Однако двери ее домика открыты были для всех.
Сама ведь много годов провела в дорогах, на перепутье. Знает, каково человеку, если его не приголубить, не приютить. Муж Владимир любил водить компании. В поселке полно вербованных, особенно когда рейд живет, сплав идет. Как-то с машиной вышла задержка.
Вечером ей послали шесть мешков (часть с деньгами). Не стала возиться, сбросала дома под кровать. Утром разберется. Дверь открывается – муж привел какого-то гостя. С улицы, видно, подобрал. Застолье шумное, выпивка, закуска. Этот товарищ устроился на диван спать. Она на кровать улеглась, но так до утра глаз и не сомкнула. Такие ценности под койкой!
Что на уме у незваного постояльца? Может, что-то уже разнюхал, специально застрял у нее в квартире?
Привыкла Любовь Ивановна к людям относиться по-доброму. У кого-то нужда – за советом, а то и с просьбой к ней идут. Глава поселка Алевтина Александровна Баранцева то и дело к ней обращалась:
— Любовь Ивановна, пусти девушек пожить. На практику прибыли.
— Пускай идут. Потеснюсь.
Тут познакомилась с одной москвичкой, Ниной Васильевной. Умная, грамотная. В Москве, призналась, не хочет жить. С мужем разошлась. Был сын, лишилась его.
Нравится ей в Шидрово. Природа замечательная, сосновые леса, две реки – Вага и Двина, завидные пляжи. Не желает в столицу. Свое жилье имела, но очень коротко сошлась с Любовью Ивановной. Даже как-то призналась:
— Пусти к себе жить?
— Места хватит. Да и вдвоем веселее.
Возраста-то они одного, ровесницы. Баньку истопят, пирогов напекут. Лет пять так протекло в дружбе и согласии. Но беда случилась. Приходит хозяйка из магазина, а Нина Васильевна на полу лежит без сознания. Она и раньше часто хворала. А тут свалило крепко. Вызвала медика, позвонила в Москву родне. Не уберегли. Померла внезапно.
Пришлось Грибановой ее самой хоронить. Москвичка говорила ей:
— Хочу, Любовь Ивановна, здесь у вас помереть. В Москве не желаю. Там в крематории сожгут. А здесь кладбище хорошее, просторное, песочек, сосны. Ты уж, если что… постарайся.
Как хотела, так и вышло.
2012 год. Живет Любовь Ивановна на старости одна (муж помер, сыновья – Владимир и Михаил, дочери – Зинаида и Галина – разъехались). Ей 83 года.
Болезни преследуют. Из братьев и сестер тоже никого нет. В лихое время жили. Нужда, война, голод. Сестра, Мария Ивановна Чуракова, побывала на оборонных работах в Вологде и Череповце. Потом грузчиком, мотористом на катере, называли шестерой. Катер деревянный. Капитаном также женщина – Анна Назарова. Потом продавцом.
Брат, Степан Иванович Чураков, в сорок втором вернулся с войны без ноги. В лесхозе работал. Инвалид, но все делал сам: дрова колол, лес валил. На спор с баржи по два мешка соли таскал. Виктора Ивановича Чуракова — в райком комсомола взяли, секретарем. А еще один брат, Павел Иванович Чураков, уехал в Ленинград.
Хоть и в годах, но не сидится бабушке. Одеяла шила, коврики плела, фартуки кроила.
На выставки свои изделия возила, на Семеновскую ярмарку. Хвалили ее, отмечали подарками. Весь район знает, и ее фамилия известна многим. Еще есть одно увлечение – это лес.
На дары леса Любовь Ивановна завидная. Почту носила несколько лет. На обратной дороге (сумка-то пустая) наберет грибов. Семью надо кормить. Муж Владимир зарабатывал по восемьдесят рублей, да и у нее не больше. Приходилось и скотину держать, и кроликов по сто штук разводили.
Не замыкается и теперь в четырех стенах. Соседи навещают, подруги. Дочери не забывают. Летом — как на курорте. Река под горой, лес за домом. Скучать некогда. К газетам неравнодушна, особенно к своей районной – «Двиноважью». Терпения нет, ждет, когда почту доставят. Принесли – все дела в сторону. Хоть уже худо видит, но развернет газету. Душа болит. Надо же знать, что в районе делается.
Очерк публикуем с сокращениями.
На фото из архива редакции газеты «Двиноважье» старая школа в Кургомени