Рубрика «Творчество Леонида Невзорова» живёт на страницах нашего сайта — и мы вновь рады представить вам рассказ из книги нашего земляка Леонида Ивановича Невзорова «Зовущие родники». На этот раз вниманию читателей предлагается произведение «Честным быть — долго жить», посвящённое Анатолию Васильевичу Рашеву из Первомайского.

Есть что вспомнить, расска­зать. Сейчас ему 87 лет. Родную деревню разве забудешь, дет­ство свое и юность? Называ­лась она, как и лесная речка, впадающая в Пинегу, Угзень­га. Также именовался и колхоз. Глухой, забытый угол. Служил Рашев в Германии, вернулся в пятьдесят первом году.

В Березнике брошен якорь

Прибыл в Соломбалу. Хотел устроиться на рыболов­ное судно. Но в военкомате с его планами не согласились. Взглянули на его военную службу:

— Ты прошел секретную школу. Такие люди нужны.

Стал работать по линии безопасности. Срочная ко­мандировка в Двинской Бе­резник. Там много флота, боль­шие объемы лесных заготовок, сплава. Нужен государствен­ный контроль. Приехал на месяц, но вышло иначе. Ему дали в речном вокзале ком­натушку. Отдельный телефон. Потому соблюдал указания: нельзя иметь лишние контак­ты, нежелательны знакомства с девушками. Но разве молодо­му парню запретишь любовь? Да, на танцы не ходил, избе­гал компании, какие-нибудь вечеринки и вообще гульбу. Знакомство с Ниной Третьяко­вой состоялось само по себе. Только потому, что ее рабо­чее место находилось рядом с ним, она исполняла обязан­ности диспетчера на приста­ни. Женился, скромная свадь­ба. (Двадцать три года уже нет жены, похоронил.) Должность хлопотная. Соблюдал поря­док на реке. А тут случилась ранняя осень, быстрые холода. С флотом – столпотворение. Двадцать судов пришлось срочно переводить на зимов­ку в затон в Пянду. Даже пас­сажирский пароход застрял с командой, не добрался до Кот­ласа. Рашев выполнял функ­ции уполномоченного. У него был еще помощник из Осино­во, Прокопий.

Командировка давно завер­шилась, а он осел крепко в Бе­резнике. Позвонили из города. Предложили новое место – Сыктывкар. Отказался. Семья, уже трое детей. Ну их, переез­ды. Попросил начальство, чтоб ему дали вольную – получил.

Вот тогда и перешел в Дви­новажскую сплавконтору. Со сплавом-то знаком с молодо­сти.

Потолкал багром бревна! Его поначалу направили в Но­воильинск на курсы мастеров.

Окончил их. Получил на­значение мастером на запань Пенье – одну из крупнейших в бассейне. В три смены плоти­ли. Через день формировали на слободской стоянке новый крупногабаритный плот. Такие небывалые темпы.

Сорок лет проработал. Летом на сплаве, зимой на заготовке леса. На пенсию вышел в далеком шестьде­сят втором году. По льготно­му стажу.

Рашева высоко ценили как умелого честного руководите­ля. Он ведь всегда находился непосредственно с рабочи­ми. У них уважение надо за­служить, мало кто это сумеет. Сплавщики в труде могут рвать и метать. Но если «загудят», то по-русски, с размахом.

Резон надобен умный: паль­цем погрозил, но наказание пока в загашник. А вот в работе спрос у него принципиальный. Смотрел за порядком, особен­но в лесу. За затеску (границу делянки) лишнего дерева не срубишь. Предупреждал бри­гаду:

— Нарушите, премиальных не будет.

Повторять не требовалось. Цену его слова знали в Пенье. Строгость-то проявляешь не для себя, а для дела. Нельзя подлаживаться. На работу дал наряд – выполняй. А если «не хочу», разговор понятный:

— Иди к начальнику. Жалуй­ся.

Никто не ходил. Все честно, это понимали. Это сейчас без­властие, шатания.

А вот с пьянками – беда. Трудно эту проклятую привыч­ку сбить под корень. Многих прекрасных людей погубила. Был такой мастер Кроткин. Не­плохой мужик. Любой вопрос с ним можно было решить без проволочек. Но вот эту самую слабинку имел. Рашев по дружбе пытался его уре­зонить, но куда там: порок за­тягивал его в трясину. Такой смешной случай произошел. Рашев на охоту за утками со­брался. К Двине спустился, там лодка. Только хотел оттол­кнуться (весна, вода большая, бурная), с берега бежит Крот­кин, кричит ему:

— Подожди, я с тобой.

Ружье за плечами, рюкзак. Видать, знал о намерении Рашева.

Приехали на луга. Остано­вились у крутого берега. Ана­толий напарнику сказал:

— Гриша, ты обожди в лодке, а я проведаю место.

Разведку сделал. Озерцо обнаружил. Там пернатых кучи. Назад вернулся, оторопь взяла: Кроткин пропал. Куда он мог исчезнуть, неужто уехал на запань обратно? Вдруг слышит из куста, который наполовину затоплен:

— Толя, я здесь. Спасай!

Всмотрелся: его товарищ по горло в воде и держится зубами и руками за ветку. Ока­зывается, пока один оставал­ся, успел бутылку опорожнить, а потом свалился в воду. Его течением едва не унесло. Был бы каюк. Хорошо, недалеко сплавщики работали на про­пуске леса. Крикнул Рашев их, прибежали, вытащили бедола­гу. Затем посадили на катер и быстро отвезли в поселок. Там в медпункте оказали помощь.

Однако это происшествие Кроткина не образумило. На рейде сидел. Напился крепко.

Людей полно кругом. Каким-то образом упал в воду. Заметили поздно. Вытащили потом баграми.

Водка сгубила человека. Как в народе говорят: трезвый – молодец, пьяный – подлец.

В смысле – дурак.

Рашев, признается честно, выпивши — никогда на работе не появлялся. Никогда этим делом не злоупотреблял. А на пенсии-то много лет уже, забыл, когда и выпивал. Дочь приедет (у него их две – На­дежда и Татьяна) — ради такого события рюмочку коньяка хлебнет.

Рыбак и охотник

А вот с охотой и рыбал­кой дружил еще с пинежских времен. Хлебом не корми, дай на реке посидеть с удочкой или закидушкой. Продольники на Двине ставил. Без стерля­жьей ухи за стол не садились в семье. Бывало, и семгу ловили. Двумя лодками, с двумя мощ­ными моторами, поплавень артельный. Поехали, реку за­хватят в ширину на сто двад­цать метров, глубина сети за два метра. Семга попадала аж по тридцать килограммов, на два пуда. Однажды такая забу­хала в ловушке. Хотел поднять, а товарищ, более опытный и поднаторевший в такой ловле, одернул:

— Не спеши. Они парами ходят.

И точно. Вскоре сунулась рядом и вторая. На всех хва­тило красной рыбы. Рашев за­частую (жена-то на реке ра­ботала) капитанов буксиров кормил рыбой. Ночами на реке тралится, а утром, как штык, на работу, да еще за полчаса до бригады: мастеру негоже позже рабочих приходить.

Охота ему также с детства знакома. В деревне на зайцев силки ставил. На куропаток, на рябчиков (приманка – гроздь рябины). На Двину прибыл, с ружьем не расставался. Глуха­рей бил, уток, гусей по весне. Все зимы в делянках пропа­дал. Какой мастер будет без ружья. Везут в лес – оно всегда наготове. Как-то пересекали Медведь–болото. Из машины углядел лисий след в сторо­не. Водителю, Ваське Иванову, говорит:

— У тебя капкан есть?

— Есть.

— Поставь на след. Назад поедем, посмотрим.

Со смены возвращались уже в потемках. Остановились, где нужно (заранее примети­ли).

И надо же: лиса попалась. По голове стукнули, принесли в машину. Иванову сказал:

— И деньги заработал, и лису поймал. Двойная выгода.

У Рашева сложились при­ятельские отношения с на­чальником запани Пенье Михаилом Егоровичем Абра­мовым. Оба пинежские родом. Абрамов-то из Верколы, гово­рили, что он родственник зна­менитому писателю. О Пинеге часто судачили, собравшись вместе. Друг другу доверяли.

Как-то вместе метили де­лянку. С собой собаку взяли. Она залаяла.

— Это лось, — уверенно опре­делил Рашев.

— Давай посмотрим, — сказал Абрамов.

Промяли снег. Увидели зверя близко. Людей не заме­тил, собака отвлекала.

Рашев вскинул двустволку, но Абрамов затормозил:

— Опусти! Одни неприятно­сти будут. Нам с тобой не по чину. Пример-то с начальства во всем берут. А тут – брако­ньеры. Позора не оберешься. Штраф наложат.

Рашев смутился, закинул ружье за плечи, свистнул. Со­хатый моментально исчез в чаще.

Позднее он часто встречал лосей, но ни разу не выстре­лил. Не боялся, можно бы вти­харя хлопнуть, никто бы не узнал (в пинежской глубинке запретов особо не придержи­вались. Тогда было объяснимо: голод донимал). У него же не бедственное положение. Еды всегда в доме хватало, в том числе и мяса. С женой Ниной постоянно держали поросят.

Старость пришла к Рашеву, ружье сдал. Да еще попутные обстоятельства заставили это сделать. Упал по неосторож­ности, повредил позвоночник. Сидел дома в гипсе. Двое ху­лиганов прознали о болезни, решили ограбить. Ночью раз­били раму, зашли на кухню. Он поднялся:

— Чего дебоширите? Что надо от старика?

— Ружье отдай нам. Зачем тебе?

— По какому это праву, ребята?

— Поохотимся.

У него ствол был спрятан. Они порылись, потузили его малость и убежали. Этот на­хальный набег ветеран не оставил без последствий. По­звонил в милицию. Посадили на пятнадцать суток. Не стал больше испытывать судьбу. Один жил в доме. Народ нынче всякий, непредсказуемый. Не посмотрят на годы, заслуги. Пришел в отдел милиции с ружьем:

— Возьмите. Так дарю. Денег мне не надо.

Патроны отдал свояку из Во­логды. Но в лес иногда ходит. Прогуляться по заведенной привычке. Заблудить не стра­шится. Знает места отменно. Да и по азимуту может ходить.

У него три компаса. Один – немецкий. Из Германии с войны привез.

Сохрани корень родовой

У Рашевых, говорит мой герой, крепкий род. Дед Яков до девяноста лет прожил. Ростом был выше всех в де­ревне. У него росло двенад­цать детей, в том числе отец Рашева, Василий Яковлевич.

Семь братьев – Василий, Александр, Тимофей, Алексей, Степан (осенью сорок перво­го года подлежал демобили­зации с армейской службы – погиб на границе в первые дни войны, в Бресте), Иван и Егор. Все они так или иначе были задеты войной.

Отец Рашева, Василий Яковлевич, погиб под Ленин­градом в сорок втором году.

Гражданскую войну прошел. В Угзеньге работал председа­телем колхоза. Имел броню.

Однако выпросился на фронт, написал заявление. Он не хотел выделяться из народа. Его почитали за спра­ведливость. Пошел на войну – пару житных шанег только и взял. Не любил хапуг. Сам ничего колхозного не возьмет и другим не позволял. Сторо­жам наказывал:

— Чтоб ни одной соломинки не пропало!

«Отец для меня всегда оста­вался примером, –– говорит ве­теран. –– Я сам жизнь прожил – ни одной копейки не украл. Никому не должен. Я честно отработал. В карман себе ни полушки не положил, ни кубо­метра никому не приписал. От­цовским наказам всегда сле­довал.

О себе что сказать? Годы клонят. Не знаю, не загадываю, доживу ли до девяноста, как мой дед. У меня дом, куда пе­реезжать? Не хочу. Тут у меня целое кладбище – похоронены мать, жена, сын, брат. Поэтому остаюсь тут. Потихоньку пока сам со всем домашним хозяй­ством управляюсь. Я все делаю сам. Полы, стирка, вода – все на мне. Хожу-то худо, но мирюсь. Деревенский житель. Всему еще с детства научился.

Очерк публикуем с сокраще­ниями.